В основе всей музыкальной (и не только) жизни лежит повторение и различие. Мы различаем эстетические течения, фигуры композиторов, отдельные опусы. Различие связано с закрепленной в самоповторе идентичностью, а она, в свою очередь — с завершенностью. Лишь законченное высказывание принимается во внимание; от автора неявно требуется обозначать и охранять границы стиля и эстетики; с этим связана сама фигура автора, а с самоповтором — ее равенство себе.

Любые социально и медийно приемлемые формы бытования музыки имеют в виду конечность, завершенность. Все, что мы думаем и делаем, направлено на результат, и для нас эта направленность имеет аксиоматическую силу. Ведь в нашем распоряжении ограниченное количество времени — в любом масштабе, в любой ситуации.

(На самом деле в музыке есть примеры бесконечного. Например, архаический фольклор, в котором напев существует как бесконечный набор вариантов, не сводимых к инварианту; или годичный круг грегорианских песнопений. Все такие случаи связаны с коллективным, они находятся в нечетком мире памяти и протяженности — тогда как наше индивидуальное сознание пребывает в четком хроматическом мире письменности. Впрочем, это отдельная большая тема.)

С ограниченностью, завершенностью связаны и другие эстетические аксиомы, которые для нас сами собой разумеются: выбор, сравнение, соразмерность.

Я хочу вскрыть эту аксиоматику с помощью бесконечного сочинения. Я хочу писать так, как если бы мог делать это вечно. Ни в один момент времени композиционный процесс не рассматривается как завершенный, а форма как законченная. Сочинение существует как совокупность версий в отдельные моменты, как слепок времени автора, в течение которого оно пишется. Оно может расширяться безгранично и нелинейно, из любой точки; при этом любая версия имеет вид отдельного опуса.

(Фактически это попытка новой практики, quarta pratica, которая поставит под сомнение понятие опуса, корпуса текстов — и вместо них введет что-то вроде динамической базы данных.)

Если в отношении этих промежуточных слепков можно говорить о форме, то само бесконечное сочинение формы не имеет. Именно поэтому я предполагаю, что оно должно иметь место, должно совершаться в мире. Каждое бесконечное сочинение (я планирую несколько, для разных инструментов) должно обрести физическое присутствие.

Выглядеть это может самым простым образом. С некоторой периодичностью (например, раз в несколько месяцев) текущая версия бесконечного сочинения звучит в одном и том же месте. Поначалу это может быть частью любого концерта или других публичных форм; со временем оно перестанет в них вмещаться; затем, возможно, потребуется участие нескольких исполнителей, сменяющих друг друга.