Песнь о Зиме RU

I. [Овидий-1]

На меня разгневалось божество, я совершил

Оплошность, какую не скажу, не скажу, какую

Совершил ошибку, и где я вот я тут я

Лучше не навлекать на себя гнев того,

Что мощью равен богам, так что

Если вы навлечете на себя его гнев,

Можно только надеяться, что и милостью и милостью

Он тоже богам равен, каким именно?

Кто из богов отличался особой милостью?

Я совершил оплошность, ошибку, по ошибке

Я оплошность совершил, какую не знаю,

Только догадываться могу, что ту же,

Что и этот вот, и этот, и этот —

Я не буду их называть по имени,

Это было бы непростительной оплошностью

Даже в моей непрошеной непрощенной

Новой земле. Я любил:

Город, и чтоб весной толпа вдруг вся на легком,

Дачный диван и когда занавески дышат,

Себя, когда я с тобой. Это была ошибка,

Я был было была ошибка, какая не знаю,

И вокруг меня люди с холодным оружием

И ни за какие деньги не найдешь корректора.

II. [Дидона]

Кто ты был, ты беженец был, забыл, как звали

И откуда сам, семья на закорках, сын-захребетник

Писается в штаны, отец одно и то же

Про то, как его уважали в совете ветеранов,

Путал ты падежи, глаза вприщур, дрожь за пазухой.

Если бы не я и мое поставленное хозяйство

И не вдовий мой капитал, где ты был бы,

Был бы ли.

Когда с тобой легла, я легла как в лодку,

Как в зимнее море легла, и вот помалу

Научилась различать сквозь твое дырявое днище

И тяжелый ход морских чудищ,

И остовы затонувших судов круизных,

И гром мотора, когда пограничный катер

Требует руки на борт и не сопротивляться

И я не сопротивлялась.

Но мы уперлись в дно. Ты вышел на сушу

Под новыми созвездиями, сбросил плавники,

Отрастил легкие, оставил меня в песке:

Бывшее дерево, бывшую царицу, бывшую лодку,

И если хочу за тобой угнаться,

Я должна стать огнем и воздухом, как та египтянка,

Чтобы ты хотел и не мог выгнать из ноздрей мой запах.

III. [Овидий-2]

Из-под зимней Медведицы, из-под косматого брюха

Горюю о космической перемене.

Что, правда одним земным богом стало меньше

И властные инстанции перекосило?

Кому теперь возносить молитвы

С прошением о скорой амнистии?

Зачем пишу, ни тебе, ни мне не понять,

Люди знают, поэты сплошь не в своем уме.

Между моим письмом и твоим зрением —

Время года, оно все то же: холод

И долгий снег, а там еще целая Фракия

И много верст непросыхающей воды.

Рыбы, когда зима, живут под крышкой,

Так и я. Закрываю рот в темноте.

Язык за зубами, и есть два про запас,

Гетский, сарматский, оба новенькие

И ни в один не хочется сунуть ногу.

IV. [Ио]

Девочки мои говорят: «бедная И,

О, какая муха тебя укусила, милая!»

Мой МЧ говорит: «малыш» или «моя маленькая».

Его бывшая говорит: «эта» и «его телка».

Я почти не нахожу в себе качеств,

Совпадающих с этими определениями.

В последние месяцы я не нахожу в себе места,

Перехожу из бара в бар, мне там тесно,

Стреляю сигареты у продуктовых,

Обхожу дозором заснеженные помойки,

Словно собираю бутылки или ищу венский стул.

Дальше больше: деревянные скамьи электричек,

Пригородные полустанки, бурый наст натоптан,

Овраги, бурелом, колодец с бумажной иконкой,

Заколоченный клуб, кафе «Морячок», коровник.

Чешется кровь под кожей, наружу хочет.

Тесно и тут, небо низко, поля мало,

Хочется бежать, куда, сама не знаю,

Запрокинув голову, движениями крупа

Разгоняя мушиное щекотание крови,

Сильными ногами пожирая километры,

Без памяти, без устали, без остановки,

На вольной воле размыкивая песню про иву,

Без музыки, без слов, просто ау и ио.

V. [Овидий-3]

Но даже когда придет время переплыть,

И не эту пресную воду, смешанную с морской

Так, что она даже зеленой зимой не синяя,

A ту, по которой отчалим и мы, и наше все —

Даже там мы будем стоять в очередь на посадку

Сообразно материнскому языку,

Тому, на котором во сне материшься.

То есть: моя тень отдельно от остальных —

Прямиком на паспортный контроль,

Под табличку «для граждан РИ»,

А эти длинною вереницей в другой рукав,

Не оглядываясь на меня, не смешиваясь.

Ну да, они не говорят по-нашему,

А когда говорю я, прыскают в кулаки,

И вся моя лингва проливается, как подлива,

Какую никто и не пробует пробовать.

И да, их волосы висят, топорщатся шубы,

Стрелы, щетина, глаза не сразу найдешь

И у магазина не о чем обменяться репликами,

Потому что погода всегда одна и та же

И видно, что я не гожусь для строевой.

Но даже когда мы будем голые безволосые тени,

Сколько-то гетских и одна латинская,

Не найдется такой, чтобы, пока ждем парома,

Встала рядом и левый бок чуть отогрелся.

VI. [За рекой]

Ночью непонятные какие

Видно диверсанты

Перешли прозрачную границу

Растворились в нашей темноте

Как мы их узнаем, подруга?

Их никак от нас не отличить

Мы и сами, бывает, ходим

На потустороннюю сторонку

Там, где пограничная речка

Где костер горит в тумане светит

Где из раны откровенной хлещет

Бычья кровь, нам греющая губы,

Речь развязывающая как мешок

С белыми куриными костями:

Мы давным-давно их обглодали

Что осталось — голо

Говорят, в раю

Ни мужей и жен,

Все голы как ангелы на небе

Если это так, то мы в раю

Мы в раю

В шестнадцатом бараке

На последней шконке

Мы не помним ни мужей ни жен

Мы-то прибыли из-за границы

Но забыли что там

<...>

Там за рекой высокий берег:

Нам поэтому не видно, что там

Я бывала там но не помню

Мы с тобою чифирим подруга

По ночам друг другу лижем души

По утрам идем на построенье

Мы еще не ссучились, хотя и

Хочется на запах теплой крови

Приползти к куму

И пролиться искренним рассказом

Ничего в себе не запирая

(жалко, что я ничего не помню)

Говорят, оттуда ходят эти,

Теплые, наполненные кровью,

И воруют ночью нашу память,

Жгут огни, уводят наших женщин

За прозрачную границу

И только одна из них вернулась

(ты не помнишь, зачем вернулась).

Если я начну смотреть за речку,

Кончи меня сразу, родная.

VII. [Ниже]

Дело всегда оборачивается зимою,

Все дороги утыкаются прямо в нее.

Тридцатипятилетний итальянец,

Заблудившийся в темной чаще,

Встретит волшебного помощника,

Как положено в волшебной сказке,

Но все равно будет спускаться ниже и ниже,

Впитывая, как губка, то, что увидит,

Пока не окажется там, где все замерзает,

И губка тоже.

Слишком умный, слишком ехидный,

Как положено в пору пубертата,

Мальчик (сколько ему лет, мы не знаем)

Встречает пятое время года —

Зиму, у которой нет ни стен, ни крыши,

Ни умопостигаемого предела.

Один раз она его уже поцеловала.

Она дала ему щедрые обещания,

Некоторое количество ледяных,

Синей зеленью отливающих букв,

Пригоршню замерзших голосов,

Сколько-то плоских историй.

Если ты из них сложишь

Что-нибудь хоть сколько-нибудь длительное,

Что-то иммунное к течению времени,

К низким температурам

И заразе, гуляющей в восточном ветре,

То:

Будешь сам себе господин,

Весь свет будет твой,

Тебя понесут на руках, да не преткнешься

                           о камень ногою твоею.

И я еще раз тебя поцелую.

Пару норвежских коньков подарю впридачу.

Главное, чтобы получилось складно.

(И он забыл и Герду и бабушку и всех домашних

И сидит на льду, перебирая свое богатство)

Ниже дна,

Ниже днища,

В самой нижней точке низкого человечьего горя

Итальянец видит замерзшее озеро

И тех, кто вмерзли в него как рыбы:

В чешуе из ледяных слез,

С глазами, отрастившими острые иглы,

С речью, какую не разгрызть и не отогреть.

Это предатели, те, которым нет прощенья.

Кого мы предали так,

Что нам нет прощенья?

Нет ни стен, ни крыши,

Только северное сиянье

И некоторое количество общих историй,

Открывающихся вовне, как дверцы.